Интервью из Rock&Folk Magazine'06 2010.

О сопутствующих трудностях и большой ответственности.

R&F: Ваши туры похожи на марафон по степени нагрузки. Как вы себя к ним готовите?

Крис: Сейчас намного серьезнее, чем раньше. Когда ты молод, ты не волнуешься о бесконечных вечеринках, но теперь все иначе. Я занимался в спортзале, чтобы подготовиться к туру. Концерты – это довольно большая физическая нагрузка, и это помогает оставаться в хорошей форме. В течение 10 лет в турах я практически постоянно был пьяный, но теперь я перестал напиваться и чувствую себя гораздо лучше, чем когда мне было 25. Пока твоя душа по-прежнему остается молодой, тело меняется, и со временем ты начинаешь осознавать, что уже не так силен, как когда-то, поэтому приходиться беречься.    

Мэтт: Мы посещаем несколько тренировок за несколько недель до начала тура, но я – ленивый и не очень спортивный. Первая неделя тура обычно очень тяжелая, но потом втягиваешься. По сути, ты впитываешь энергию публики. Просто трансформируешь все ожидания и напряжение в энергию и она питает тебя. Это необходимо, чтобы оставаться в хорошей форме.

R&F:  А ты Доминик? Когда видишь твою хрупкую фигурку, с трудом вериться, что все эти мощнейшие партии ударных исполняешь ты. В чем твой секрет?

Дом: (таинственным голосом) Я черпаю силы изнутри. (смеется) Нет, просто физическая сила не имеет никакого значения, когда играешь перед 60,000 человек, адреналин и так дает тебе все. После концерта ты всегда взмокший и перевозбужденный, зато морально чувствуешь себя на высоте.

R&F: У вас просто гигантские туры. Может это слишком?

Крис: Да, они огромны, но нам так нравиться. Тем не менее, мы знаем, что есть определенные пределы, неразумно собирать более 100,000 человек, или это уже будет не концерт. Нам нравиться выступать на стадионах, вроде Wembley или Parc des Princes, это оставляет неизгладимое впечатление. В выступлении на стадионе нельзя быть уверенным, даже если у тебя безразмерное эго и огромные амбиции. Когда мы только начинали, мы смотрели на группы, выступающие перед 2,000 человек, и нам казалось, что это уже очень много. Но мы быстро перешли с того уровня на большие арены, а потом на стадионы, мы сами не успели заметить, как это произошло. Мы всерьез переживали за два концерта на Stade de France. Сначала мы собирались дать только один, и то сомневались. В Parc des Princes у нас было 25,000 человек, но здесь надо было собрать 80,000, мы не были уверены. Однако все билеты на первый концерт были мгновенно распроданы, и мы решились на второй, и он тоже был распродан за несколько часов.

Мэтт: На таких больших концертах важно быть напористым. Когда ты в отличной форме и сам в себе уверен, то нет ничего лучше ощущения, что ты можешь отдать своей публике все. В большинстве случаев, все обстоит именно так. Но, когда ты уставший, все может пойти не так как надо, тогда это превращается в ночной кошмар, и потом чувствуешь себя бездарностью. Все это очень рискованно. Эти туры оказывают крайне негативное влияние на наши личные жизни. Сейчас нам пора найти какое-нибудь равновесие в своих жизнях, потому что все эти туры начинают выматывать тебя именно тогда, когда твоя личная жизнь выходит из под контроля. Когда ты находишься на другом конце планеты и у тебя возникают проблемы с твоей девушкой, бывшей девушкой в моем случае, но ты не там, чтобы их решить, все это становиться очень проблематичным, поскольку ты ничего не можешь сделать, чтобы решить эти проблемы. Это обратная сторона этих гигантских туров – мы жертвуем личной жизнью.

R&F: Собираетесь ли вы в этом туре выступать с оркестром, чтобы полностью сыграть симфонию?

Мэтт: Мы думали об оркестре, но это слишком сложно, в материальном и техническом плане. Есть определенные границы, а наше шоу уже и так такое большое…  Думаю, я могу не справиться с тем количеством стресса, которое это вызовет (смешок). Так что, я не знаю, сыграем ли мы когда-нибудь Exogenesis вживую полностью. Мы собираемся начать репетировать ее, посмотрим, сможем ли мы синтезировать струнные…

R&F: Что вы отвечаете людям, обвиняющих вас в мании величия?

Крис: Нас не заботит мегаломания. Именно БХАР поднял нас до того уровня, на котором мы сейчас, уровня стадионов. Это стало новой главой в нашей истории. Кроме того, живые выступления влияют на наши студийные записи. Parc des Princes и Wembley повлияли на некоторые песни, такие как Guiding Light. Они передают ощущение стадиона.

Мэтт: Да, я думаю, мы бы были рады вернуться к чему-то попроще. Но сейчас мы делаем все это, чтобы найти пределы своих возможностей, посмотреть, как далеко мы сможем зайти. Это эксперимент. Но мы бы были рады снова давать концерты поменьше.

R&F: Если говорить об ощущениях, в чем разница между выступлением на стадионе и маленьким концертом?

Мэтт: В интимности. На маленьких концертах ты видишь людей, видишь лица, ты можешь петь песню для какого-то определенного человека, и ты чувствуешь связь. Это не так театрально, не так эпично и это просто. Нельзя играть одни и те же песни на стадионе и на небольшой сцене. Песни вроде Take a Bow просто не будут работать на маленьком концерте, они были созданы для стадионов.

Крис: Да, разница очень большая. На стадионе тебя переполняют очень глубокие чувства, ты испытываешь гордость. Когда мы поднимались на сцену на Wembley, у меня перехватывало дыхание от полноты эмоций. Наши семьи были там. В  тот момент мне вспомнилось все: как мы начинали, как подписывали первый контракт… Казалось, это было совсем недавно. Маленький же концерт – это чистая и дикая энергия. Атмосфера наэлектризована, это витает в воздухе и передается от публики на сцену. Ты видишь их реакцию, между вами существует связь, в то время как на стадионе это коллективный экстаз.

R&F: Кстати об экстазе, как вы объясняете то, почему ваша группа вызывает одновременно и страстную любовь, и категорическую ненависть?

Мэтт: Сложно сказать, но обычно такие радикальные реакции вызывает или что-то очень неожиданное, или очень своеобразное. Возможно, у моего голоса частота, которую некоторые люди не могут переносить (смеется). Вообще, все зависит от размера ушей (смеется еще больше).

Крис: Радикальная музыка – радикальные реакции. Я предпочитаю получать такие реакции, вместо того, чтобы быть группой, продающей миллионы пластинок только потому, что они выглядят политкорректно. Пусть лучше нашу музыку любят несколько человек, чем миллионы считают ее «нормальной». Мы не пишем музыку, которая стоит на полочке и никогда не прослушивается. Наши фанаты невероятно активные, у них есть все альбомы, синглы, бутлеги, они покупают футболки и приходят на несколько концертов за один тур. Иногда я выхожу на форумы, и они там продолжают говорить о нас, днем и ночью.

R&F: Своим успехом вы в основном обязаны фанатам, которым близки ваши песни. О чем они[песни]?

Мэтт: Я думаю, наши песни рассказывают о мире, каким он был в последние 10 лет. Есть определенная разница между тем, как его нам все это время преподносили в образовательных учреждениях и СМИ, и тем, как люди его воспринимают на самом деле. Мне кажется, наши песни делают на этом акцент. Наша публика чувствует это противоречие и хочет перемен.  

R&F: Ты всегда чувствовал это противоречие?

Мэтт: Да, думаю всегда. Когда я учился в школе, я всегда чувствовал, что мое восприятие  не совпадает с общепринятым мнением, поэтому я всегда ставил вещи под вопрос. В своих суждениях о мире я всегда полагался только на свои собственные ощущения от него. И сейчас все точно так же, во мне есть какой-то инстинкт, который, приходя в действие, вызывает у меня желание восстать против существующего порядка. В этом мире что-то не так, и мы должны сопротивляться. Я никогда не доверял информации, которую нам навязывают. Я всегда выражаю своеобразный протест господствующему мнению. Я полагаюсь на глубокие чувства. Но, возможно, это просто психическое расстройство (смеется).

R&F: Признание ваших фанатов до сих пор удивляет вас?

Мэтт: О, да! Я всегда удивляюсь, когда встречаю людей, вытатуировавших «MUSE» или наши имена. Я каждый раз сам себе думаю, что мы никогда не сможем бросить группу. Это возлагает на нас определенную ответственность. Между нами и нашими фанатами существует прочная связь, поэтому мы никогда не рассоримся из-за чьего-то плохого настроения, из-за того, что подрались и даже если кто-то из нас станет наркоманом, мы все равно не сможем расколоть Muse, потому что связь слишком прочная и мы обязаны хранить ее. Эта ответственность – единственное, что удерживает нас от безрассудств и тем самым оберегает нас. 

R&F: Что вы отвечаете, когда вас называют прог-группой? Вас это волнует?

Мэтт: Да, я слышу это все чаще. Но это всего лишь часть того, чем мы являемся на самом деле. В комплексности некоторых песен можно найти признаки прога, но у нас есть и черты поп-музыки, например в Starlight и Time Is Running Out. Некоторые песни были написаны под влиянием прогрессивного рока, но если вы посмотрите на синглы, то не увидите ничего подобного.

Дом (скривившись): У меня прог-рок в первую очередь ассоциируется с музыкой 70-х, с Pink Floyd, Genensis. Я не люблю это направление рок-музыки, и я не думаю, что мы с ним связаны. Термин «прогрессивный» не унизителен. Мы делаем комплексные аранжировки, нам нравиться, когда наши песни теряются в самых разных направлениях; просто сейчас это слово применяют абсолютно ко всем песням, которые выходят за рамки стандартного отрезка в 3 минуты.

R&F: Лучшие воспоминания, которые остались от туров?

Дом: Было много хороших моментов, но большая часть забылась (смеется). Я практически ничего не помню из тура в поддержку БХАР. Хотя Уэмбли, конечно, незабываем, наш самый большой концерт перед 75,000 человек. Когда мы играли Blackout, над публикой летали акробаты на огромных воздушных шарах, это было так красиво. Из-за своей ударной установки я одновременно наблюдал и за шоу, и за публикой, как будто у меня появилась возможность на секунду оказаться по ту сторону сцены.    

Мэтт: 2007 был превосходным, особенно тур по Австралии. Очень сложно выделить что-то определенное. Уэмбли и Гластонбери тоже были потрясающими. А еще Saint-Malo и Route du Rock 10 лет назад перед 10,000 человек. Тогда для нас это был самый большой концерт, это было настоящим потрясением! Я никогда не забуду Saint-Malo.

R&F: Именно во Франции началась ваша карьера. Что за специфическая связь с неанглоговорящей страной?

Крис: Я не знаю, для нас это тоже сюрприз. Да, во Франции у нас все стало получаться раньше, чем везде. О нас никто не знал, но в 2003 мы играли небольшой концерт для радио Oui FM, и на нем появилось 500 человек. Тогда у нас впервые попросили автографы, фотографии, мы впервые почувствовали себя рок-звездами. Это была первая страна, в которой с нами такое произошло. И Route du Rock нас вообще ошарашил. Во Франции мы стали популярны раньше всего.

R&F: Вы уже думаете о новом альбоме? Будет еще больше классики?

Мэтт: Классическая музыка? Возможно, но я не знаю, будет ли это с Muse, может быть, больше как сторонний проект. Я написал новые песни, но я не думаю, что делать новый альбом Muse так скоро –хорошая идея, нам нужен перерыв. Ну, а сейчас начинается новый тур, так что разжигайте костры ярче!

mirasol©